Здесь в России у меня нет мастерской, она у меня в Бельгии, но когда я в Москве, пишу в мастерских у друзей-художников. При этом внутренне борюсь с противоречиями, касаемо моего любимого занятия. Ну, типа, сколько же можно заниматься живописью. Человечество ей уже занимается четыреста лет. Все модные авторы ушли в иные материалы и технологии, а я держусь за прежнее. Зачем это мне? Все мои подружки бросили живопись, перешли на новые медиа, стали знаменитыми, зарабатывают. Меня, конечно, напрягает «эстетизм» живописи, я с этим борюсь, пытаюсь от этого уйти. Я раньше вообще рисовала одну обнажёнку и до поры меня это устраивало. Но хотелось чего-то иного, хотелось иного формата, сделать проект, выбрать свою тему и подчинить живопись как таковую.
О.Горохова
Живопись же — это праздник, который всегда со мной. Мама мне говорила — только будь всегда счастлива, это главное в жизни. Как только это становится похожим на ремесло, и праздник исчезает — надо остановиться. Счастье не уходит, если не перенапрягать дух, не упускать сакральность в живописи. Однако это все не говорит о том, что я не тренируюсь, не работаю много над линией и формой. Почти каждый день хожу в группу на рисование обнаженной натуры, делаю наброски в черновиках и на бумаге.
О.Горохова
Что для меня живопись? Это как раз то, что я обожаю и боготворю, что мне интересно и понятно. Новыми технологиями я не занимаюсь, не то чтобы я их не признаю, скорее наоборот, я понимаю, что это крайне актуально и в тренде. Но просто меня утомляет сидеть на стуле, с машинообразной конструкцией, где много рационального, программного. Там же нет живого импульса или интуиции, матери живописи. Был момент, хотелось попробовать уйти в различные современные медиа, но стало непонятно, куда девать весь тот опыт, умение, беседу с сакральным. Вообще ручная работа очень важна мне, ведь это живое, непредсказуемое и ранимое. К тому же я – не очень церебральная девушка. А contemporary — это чистая идея и идея эта, в подавляющем большинстве случаев инженерна и технологична. Вот представить себе, что я – инженер, я не могу.
О.Горохова
Живопись Ольги Гороховой, так же как и пластика Марка Ротко, Эда Рейнхардта и Элсворфа Келли, эволюционировала к естественному покою, к плазменным состаяниям пространства, к его «океаническому покачиванию». Она наполняется светом и тихо пульсирует, как древняя иконопись или буддийская мандала. Иногда ее образность открывается поверхностью, за которой явно прячутся иные измерения. Ее «внешность», ее «лицо» оказывается легко ранимым, оно открыто и подвергается травмвтическим воздействиям, на нем отпечатываются следы времени, его руинированность, царапины и потеки, транслируя судьбу произведения, как личный дневник и личную историю автора, топографию его творческих и человеческих состояний.
Виталий Пацюков, арт-критик
«Художница переживает пространство за пределами контурности предметного мира, где одухотворенная материя превращается в универсальную сущность.
Её инструментарий определяется подсознанием, погружением в фундаментальные, архаические слои визуальных смыслов. В этих технологиях искусство Ольги Гороховой сближается с традициями позднего абстрактного экспрессионизма, когда его язык стремился к редукции, к минимализму.»
Виталий Пацюков, арт-критик
Ольга Горохова, обживая два не всегда близких культурных пространства — России и Западной Европы своим искусством находит точки сопряжения между ними. Её редкая ныне по своему аутентичному звучанию живопись становится тем необходимым универсальным языком в понимании сложного очень личного, очень женского взгляда и отношения с окружающим миром.
Этим миром для художницы становится специфический мир кино, отсюда, собственно, и аппеляция в названии выставки к знаменитому фильму Феллини «Город женщин».
Принципиальным отличием от маэстро-режиссёра станет взгляд именно женщины, взгляд изнутри, при этом столь же откровенный и калейдоскопичный, сотканный из выразительных стоп-кадров женских образов хрестоматии мирового кинематографа.
Olga Gorokhova 